В интервью АиФ Ростов мастер сцены рассказал, как ему доводилось видеть игру Фаины Раневской, что думает о произведениях Антона Чехова и почему театр как искусство никогда не умрёт.
ИИ против сцены?
– Александр Юрьевич, что Вы могли бы сказать о ростовской публике?
– Давайте скажу вам так, зритель в южных городах, конечно, если можно так выразиться, теплее и в чём-то более отзывчив, чем в наших крупных, столичных городах. Наверное, это объясняется и географией, и климатом, и конечно, вашим немного другим эмоциональным характером.
К моему огромному сожалению, с того времени, когда я стал внимательно отслеживать города, в которые мы приезжали с гастролями театра, по-моему, в Ростове-на-Дону со спектаклями мы так и не были. Но не так давно я был у вас на Театральном фестивале «Русская комедия», он проходил в вашем прекрасном драматическом театре драмы имени Горького. Мне первый раз доверили возглавить жюри, афиша фестиваля была очень большая, было заявлено 13 спектаклей со всей страны, включая Москву.
Мы пробыли на фестивале больше 10 дней, смотрели спектакли, сидя со зрителями в зале, и я могу судить и имею самое непосредственное впечатление о том, какой зритель в вашем замечательном городе. И дело тут не в слове «комедия» на афише, а в теплоте, с которой зритель принимал эти спектакли. Спектакли были разные: более удачные, менее удачные. Но зритель был очень правильно и дружелюбно настроен. А такие вещи артисты чувствуют на уровне осязания. И я свидетель, как зритель очень часто на аплодисментах вставал и аплодировал стоя. Это очень много значит и об очень многом говорит.
– Мне недавно очень хороший журналист задал вопрос, на который я в режиме видеоинтервью не нашёлся, что сразу ответить: «Вот вы говорите с такой гордостью, что ваш спектакль «Вертинский» (16+) посмотрели уже 17 тыс. человек. А между тем, вашего Милорадовича в «Союзе спасения» (16+) посмотрели миллионы…»
На тот момент я как-то растерялся, конечно, что-то ответил, но, по сути, ответил не очень верно. Во время спектакля зритель в зале видит то, что происходит на сцене в данную минуту, секунду, и это никогда больше в жизни не повторится. Конечно, спектакль будет «сыгран» – ненавижу это слово – ещё не один раз. Но такого, что видели вы, уже не будет, такое не повторится.
Даже самые неудачные спектакли никогда не бывают одинаковыми. Поэтому нужно было мне сказать, что те наши 17 тыс. видели эксклюзив. В отличие от кино, которое видят миллионы, но каждый раз они видят одно и то же, а это уже никак невозможно изменить.
Лично я хочу входить в число тех, кто смотрит эксклюзив, но вот ведь какая штука, и кино я очень люблю. И правда в том, что, к нашей великой радости, искусство настолько прекрасно и разнообразно, что можно совмещать, видеть одно и смотреть другое. Моё мнение, что театр как искусство не исчезнет никогда, даже скажу больше, что с развитием ИИ театр может приобрести еще большее значение. Потому что можно синтезировать уже всё, кроме живого человека на сцене.
Великий и великие
– В одном из интервью Вы рассказывали, что видели игру Фаины Раневской.
– Да, будучи студентом театрального училища, видел этот спектакль «Дальше тишина», сейчас могу сказать, великий спектакль с великими мастерами, поставленный великим режиссёром на сцене театра Моссовета. В нём сошлось всё. Не боюсь столько раз употребить слово «великий» и «великие», таких Мастеров сейчас осталось по пальцам пересчитать. Это и есть золотой фонд русской театральной школы.
Не очень помню мои те впечатления, учитывая мой 17-летний возраст, помню, что они были достаточно сильные. Могу сказать об ощущениях, когда мне в монтажной показали финал фильма «Раневская» (16+), если помните, то в финале идёт сцена из реального, именно того легендарного спектакля Эфроса, снятого на сцене театра. Не вру, я 58-летний мужчина, заплакал. Никогда не отличался сентиментальностью, но тут как-то слёзы потекли сами собой.
Это о понимании, осознании и допуске в себя того, о чём говорят и что происходит с артистами на сцене. Ведь это не только слова, на тебя начинает воздействовать все сразу. Тема, интонации, глаза, паузы, музыка, свет, твои ощущения, твои личные потери в жизни, всё это собирается в одно и бьёт по твоему сознанию и восприятию. Это, мне кажется, и есть сила нашего театра.
– А что могли бы сказать о самой Фаине Георгиевне?
– Как-то всё сложилось так, что в 1995 году, отработав 10 лет в театре, тогда ещё Советской армии, перешёл в театр Моссовет. Гримёрную дали на третьем этаже, где почти напротив была гримерная Фаины Георгиевны. По понятным причинам, в театре я её, конечно, не застал, но я застал работников театра и артистов, которые с ней работали, и которые выходили с ней на сцену.
Рассказывать или пересказывать всё, что я слышал, и те актерские «байки» о Раневской я не буду. Есть даже книга, где собрали все «цитаты» и фразы, которые ей приписывают, точно знаю, что не всё в этой книжке правда. Что-то из того, что ей приписывают, она, возможно, и не говорила. Поэтому считаю, что не очень правильно рассказывать о том, кого не знал и не общался лично.
Ясно одно, что это была, конечно, яркая, неординарная личность, очень образованная, знающая, с очень непростой судьбой, обладающая неоднозначным и сильным характером и, конечно, великая русская актриса.
Раневская упала в обморок
– Что почувствовали, когда вас пригласили на роль Качалова?
– Отработав в театре 25 лет, я получаю предложение: попробовать роль Качалова. Не скрою, мой первый вопрос к продюсерам и режиссёру был не о Качалове. Я не спросил: «А почему, собственно, мне такая честь, где я и где Качалов?» Все эти вопросы я задал позже.
Мой первый вопрос, зная изнутри театра о том, что собой представляла Фаина Георгиевна, был такой: «Кто та сумасшедшая, что на это решилась?»
Мне называют фамилию актрисы, с которой у нас будут пробы, и я опять не верю ушам. Оказывается, я знаю эту девушку очень давно, можно сказать, с детства, это дочь Любови Полищук и Сергея Цигаля – Маша Цыгаль. С Любой мы очень много лет играли вместе спектакль на двоих, который назывался «Мужской сезон» (16+), поэтому, конечно, я был вхож в их дом и видел Машу ещё совсем маленькой. Утверждают меня и Машу на наши роли, и начинается работа. Вот из таких нюансов и неожиданностей происходит моё знакомство с Фаиной Георгиевной Раневской, спустя много лет работы в одном театре, несмотря на то, что её давно уже нет на свете.
Маше выпала сложнейшая задача, потому как Фаину Георгиевну прекрасно знали по кино, она снималась довольно много, весьма успешно и по многим ролям, даже маленьким эпизодам, она запоминалась и была очень узнаваема и любима. Для артиста, который снимается в «байопике» – новое, модное слово, которое пришло к нам из западного кинематографа, означающее фильм, который снят по биографии известной личности – в этом огромная сложность.
Зритель знает фильмы и помнит исполнителя, тогда артисту нужно или в мельчайших деталях копировать, или придумывать что-то совершенно другое. Мое мнение, Маша справилась с этим прекрасно.
Лично мой один из самых любимых эпизодов, которые, пожалуй, невозможно повторить, это дама-аккомпаниатор, исполняющая романс с папиросой «Пусть летят и кружат пожелтевшие листья берёзы…» в фильме «Александр Пархоменко» (1942 год, 6+).
Мне с Качаловым повезло в этом плане больше. Качалов очень мало успел в кино, знали его преимущественно по театральным работам и по радио, где его голос звучал очень часто, он был великолепным исполнителем чтецких программ. Но это не помешало ему быть артистом, о котором при жизни слагали легенды, он был чрезвычайно «популярен», говоря современным языком.
Его портреты и фотографии воровали из магазинов, вырезали их из газет, по дороге в театр, когда он шёл на спектакль, его всегда сопровождали стайки молодых поклонниц. Обслуга в его доме – а он был очень состоятельным человеком, оклад Качалова в театре был 1 000 рублей, колоссальные деньги по тем временам – продавала в тихую поклонницам его платки и даже окурки, а иногда на улицу выносили его сюртуки, чтобы поклонницы могли поцеловать подкладку. Это не выдумка, это написано в мемуарах о Качалове.
И Раневская не была исключением. Она тоже хранила его портрет, вырезанный из какой-то газеты, так же караулила его на улице, и как-то увидев его в магазине, упала в обморок.
Качалов с Раневской дружили всю жизнь, когда он ушёл, для Раневской была трагедия. Работать над таким образом всегда интересно. Что-то отзывается в тебе сразу. Я, наверное, прочитал почти всё, что можно было найти о Качалове, и многое даже не то что было мне понятно, а скорее близко. Например, Качалов перед спектаклем вообще ничего не ел, практически ни о чем не разговаривал, очень сомневался в себе перед очередной премьерой в театре, не переносил лёгкого отношения молодых актёров к профессии, очень злился на то, когда говорили, что фамилия Качалов и так вывезет… Что-то есть похожее.
– Популяризировать искусство начала двадцатого века – задача очень непростая…
- В том эпизоде в сериале «Раневская», о котором говорил выше, в квартире Екатерины Гельцер, были задействованы многие персонажи – Таиров, молодой Вертинский. Это было сделано для того, чтобы показать тот мир – действительно больших артистов, поэтов, писателей, которые часто собирались все вместе, своим кругом. Например, стихи «Дай, Джим, на счастье лапу мне…» написаны Есениным о собаке Качалова, они были очень дружны. Это был свой мир, где общались, шутили, делали свои актёрские посиделки творческие люди, оставившие свой яркий след в культуре нашей страны.
Популяризировать искусство начала двадцатого века в наше время очень неблагодарное занятие. Нам бы с собой разобраться. Но знать и помнить об этом необходимо. Заставить, именно заставить молодое поколение читать Толстого, Тургенева или слушать Мусоргского и Глинку, это утопия. До тех пор, пока они сами не придут к тому, что эта музыка другая и может быть более мелодичная и содержательная, чем хайперпоп.
Мы, сами этого не подозревая, подошли к понятию «просветительский театр». Театр вообще сам по себе несёт просветительские задачи, если он не идёт на поводу некоторых современных театральных экспериментов, которые, в моём понимании, не очень помогают и не очень продвигают театральное искусство. Я не ретроград, приветствую любой театральный ход, если он интересен, логичен и осмыслен. Но только не эксперимент ради эксперимента.
В театр приходит зритель, и наша первоочередная задача – оставить в этом зрителе какой-то положительный заряд, оставить его в размышлении, попытаться сделать так, чтобы он не остался равнодушен, помочь ему сопереживать увиденному.
Например, в «Вертинском» нет современных спецэффектов, пиротехнических неожиданностей. Но есть рассказ о жизни, творчестве, драме, потерях и возвращении великого артиста, есть живое исполнение романсов и песен последней Звезды Серебряного века.
Рассчитывать на то, что молодое поколение, прогуливаясь по бульвару, увидит афишу и побежит покупать билет в театр, в котором, может быть, оно ни разу в своей зрелой жизни не было, равно нулю. Это, к сожалению, правда. Так что же делать? Выход один, попытаться сделать так и что-то такое, чтобы это хоть как-то их заинтересовало.
Светлана Федоревская
АиФ Ростов-на-Дону, 19 февраля 2026 г.
